- Что может написать эта красивая, обеспеченная мужем дамочка!

Вот эту фразу, сказанную редакторшей некоего московского издательства, я запомнила на всю жизнью. Было очень обидно за маму. Тогда, в тридцать с чем-то лет, мама была совсем еще с виду Бедная Девушка, и слово "дамочка" с ней категорически не вязалось. Писала она о нищих стариках,о матерях-одиночках, о военном детстве, голоде, дистрофии. В то время бытовала шутка: "Соцреализм - это конфликт хорошего, с еще более прекрасным". Ну, а старый классический реализм - это всегда конфликт плохого, с еще более кошмарным. Вот такую "тяжелую" русскую прозу и писала моя мать. Пыталась напечатать - безуспешно. Я помню, как в тогдашнем питерском прогрессивном журнале "Аврора" сняли уже сверстанный рассказ.

Прочтя его, читатель может подумать, что у нас, все только и делают, что стоят в очередях!

Ну конешно,  кроме как из рассказа моей мамы, о старухе-перекупщице, читателю неоткуда было бы узнать о наличии очередей…

Постепенно сложился узкий круг поклонников и покровителей маминого творчества. Юрий Нагибин  долгие годы пытался пробить стену, воздвигнутую перед ней. Писал рекомендательные письма, упоминал маму в своих интервью. Все - впустую. У мамы хранятся письма от женщин-редакторш, о том, как"…не спала всю ночь, читала не отрываясь..."А потом "… к сожалению наш главный… в наших планах… отдел культуры…" иногда честно

- Да смените вы ему имя, этому вашему отцу из повести! Евреи, армяне - ну куда такое! А может в "Дружбу народов?

В "Дружбе народов" сказали, что армян принять, согласны, а про евреев принимают только на языке идиш и только от жителей республики Биробиджан. Вот такая незадача.

Действительно, поменять бы… А как поменяешь - отца и мать? Такие уж выпали.

Еще ее все время обвиняли в пессимизме. Ну да, мама у меня невезучая: вовремя вырваться из блокадного Ленинграда и заболеть дистрофией в относительно благополучной эвакуации, это конешно не каждый умудриться. А голодали, потому что дед так торопился посадить их в какой-то последний грузовик, что не дал собраться, как следует. Вот и нечего было продавать. Вот и голодали - в тыловой Астрахани. Интересно, как это можно изменить: собственное детство- выпирающие ребра, наголо обритую голову.

Наверное, с этой бритой головы началось ощущение, что она - урод. С этим она так и прожила до самой юности.

А дальше сказка о гадком утенке. Вдруг, в одночасье выяснилось что мама - красавица. Настоящая - точно такая, как показывают в итальянском кино. Туда, в сторону кино, она и направилась. Поступила в школу-студию МХАТа. Год проучилась с Высоцким на одном курсе. А потом при попытке перевестись в наш питерский Театральный, как-то глупо вылетела - из-за несданного экзамена. Больше она никогда нигде не училась, и вот это отсутствие бумажки о высшем образовании тоже сыграло роковую роль в ее писательской судьбе.

Мама работала в типографии, потом продавщицей в книжном магазине. У красавиц, желающих честно трудится, всегда есть еще два пути: если ноги от ушей - то в модели, а если покороче - то в натурщицы. Там, в натурщицах, мама познакомилась с отцом. Вышла замуж.

Потом родилась я…

Писать мама начала после тридцати.

Помню, когда мне было пятнадцать, в Коктебеле мы познакомились с Беллой Ахмадулиной. Белла, про которую все говорили, что она не замечает других женщин, а общается только с мужчинами, прочла мамину прозу и очень даже маму заметила, пришла в маленькую сторожку, которую мы снимали, специально, высказать маме свое восхищение, и пригласила нас в Волошинский дом – на свое чтение.

По причине прозы,мама подружились и с Людмилой Петрушевской.

Когда-то я, на вопрос подруги:"Интересует ли тебя успех?" задумчиво ответила:" Ну… в этом городе примерно у пяти человек, а по всей земле, пожалуй, наберется около пятнадцати".

Сейчас я думаю, что это вполне надменный и неискренний ответ. Помимо греющего душу успеха у пятнадцати Понимающих, оказывается необходим еще и просто Читатель.

Мама писала "в стол". Левые звали ее к себе, но она как огня боялась Гэбухи, говорила, что красивых женщин они с особенным усердием стараются на чем-нибудь подловить чтобы, шантажируя, завербовать в стукачки, и что лучше жить так, чтобы никогда вообще не попадать в поле зрения этой организации.

Писала "в стол" и давала конешно читать всем, кто ни попросит. Однажды пришла Писательница, Которую Печатали, взяла мамину рукопись. Через какое-то время вернула, мамина проза ей очень понравилась, особенно - название одного из рассказов " На златом крыльце сидели". Прошел, кажется, год и писательница выпустила сборник с таким названием.

Взять у писательницы, которую не печатают - нормально. А чего ж не взять то?

У мамы был псевдоним, еще с того раза, когда рассыпали верстку в "Авроре". Тогда, в том же номере шли рисунки моего отца, и редактор решил, что многовато в номере Беломлинских, и предложил взять какой-нибудь псевдоним.У нас тогда жил старый родительский друг Евгений Рейн. Зная мамину любовь к Андрею Платонову, он предложил псевдоним "Платонова".

Нет - это уж слишком…

Ну тогда - "Платова".

Так мама и стала "Виктория Платова"- году эдак в 1974-м. Под этим именем и вышел, еще через пару лет ее единственный напечатанный рассказ "Дачница".

Больше - не печатали категорически. В какой то момент мама попыталась поступить на Высшие сценарные курсы. И опять, рекомендации ей написали такие люди, как, например, Александр Володин, любящий ее прозу, и ее приняли. А потом обнаружилось, что нет высшего образования - и все, разговор окончен.

Когда наступила Свобода, начали печатать всех. Евреи, вообще вошли в моду - наряду с эротикой и какой-нибудь там,эзотэрикой. Но только опять какие-то свои правила: все должно быть или уж совсем

Кроваво-разоблачительно, или же наоборот,

Сексуально-жизнерадостно. Рынок - есть рынок, выбор у него невелик - либо секс, либо ужастик.

А вот так, как пишет мама - просто по правде, "критический реализм" называется - старинная русская литературная забава, вышло, что опять не подходит. То есть это можно - но уже знаменитым, ранее прорвавшимся. А новенькие должны следовать жесткому диктату рынка.

Потом мы уехали в Америку. Там шла своя бурная русскоязычная литературная жизнь.У мамы вышли две книжки. Но она все равно оставалась аутсайдером.

В Америке мама работала сначала нянькой для стариков, а потом в организации, помогающей больным СПИДом, на складе, она сортировала вещи и собирала коллекции для продажи в дорогом "секонд-хэнде" этой организации. Там, в организации, помогали всяким оступившимся - вокруг мамы работали все сплошь, отсидевшие в тюрьме. Еще всякие инвалиды. Мама сама туда пришла и устроилась. Убедила парня, нанимавшего на работу, что ее, с ее английским, тоже можно смело считать за инвалида или за оступившуюся.

Там она и проработала почти десять лет. Потом они с отцом вышли на пенсию и тепепрь живут в настоящей американской деревне. В трех часах езды от Нью-Йорка. Там у них небольшая русская колония, и мама выглядит вполне счастливой и умиротворенной.

Наверное, она уже просто устала расстраиваться и ощущать обиду. И теперь обиду за нее ощущаю я.

Еще живя в Нью-Йорке и работая на складе, мама дважды оказалась номинирована на Букеровскую премию. Номинировали ее, неизвестную ни читателям, ни критикам, те самые немногие Понимающие. Одним из них был академик Всеволод Иванов. И оба раза, ее проза оказывалась в букеровских шорт-листах.

Во второй раз, из России даже прислали премию - тысячу долларов. Узкий круг поклонников маминой прозы расширился. Я помню в Нью-Йорке, на какой то русской выставке, к маме подошел один из членов тогдашнего букеровского жури, Сергей Юрский и долго-долго говорил о том, какая замечательная вещь, ее повесть " Берег".

"Берег единственная мамина проза, которую можно было найти в Сети - она есть в Журнальном зале Русского журнала.

В Америке ее постоянно печатал журнал "Время и мы".

В какой то момент Виктор Перельман перевел журнал в Москву и соредакторм стал Лев Аннинский. В лице Аннинского, мама обрела еще одного Понимающего поклонника. Но очень скоро Перельман умер, и журнал "Время и мы" прекратил свое существование.

Два года назад у мамы вышла ее первая российская книжка "С любовью, на память".

Мамина книжка лежала в московском издательстве, когда неожиданно выяснилось, что я тоже пишу книжку - по заказу нашей "Амфоры". Я боялась маме об этом говорить, ну как она это воспримет, моя невезучая мама, то, что я тоже, вроде как, лезу в писательницы. Она удивилась. Потом обрадовалась. Я посылала ей книгу по кусочкам. Она несколько раз помогала дельными советами, вообще попыталась объяснить мне саму суть писания прозы, я ведь до этого писала только песни-стихи.

Они вышли одновременно, обе наши книжки - моя в Питере и мамина в Москве. Я в это время была в Америке. Сразу приехала на Брайтон, в книжный магазин "Санкт-Петербург",вижу - моей книжки нет, а мамина стоит на самом видном месте! Вот думаю, все-таки понимают! Говорю менеджеру: " У вас много экземпляров этой книги? Я несколько куплю. Это ведь моя мама!"

А менеджер отвечает:" Много. И все остальные книжки вашей мамы,вон там лежат. Мы ведь заказываем всегда сразу все, что ваша мама пишет. Ее очень хорошо берут."

Я думаю, какие такие "другие книжки"? Смотрю, куда он показывает, и вижу детективы в ярких обложках "Виктория Платова".

Потом все бесконечно спрашивали, почему мама скрывала, что пишет детективы. Брайтоновские старушки с гордостью повторяли: "Оказывается Виктория Платова, тоже "из наших", а говорили - сибирячка, ну вот же ее автобиография вышла". Самое смешное, что брайтоновские поклонницы детективщицы Платовой, все как одна, купили эту "автобиографию "и остались ею вполне довольны.

Здесь, в России, мама и та Виктория Платова, почти не пересекаются, они лежат в разных отделах. Иногда даже в разных залах. Почему эта, еще одна Успешная Писательница решила взять мамин псевдоним - неизвестно. Откуда она его узнала, можно догадаться - на тех самых Высших сценарных курсах, куда маму не приняли, Наталья Рязанцева, еще один мамин поклонник из Понимающих, долгие годы преподавала мамину прозу своим ученицам. Мама давно была уже в Америке, на складе, а мне рассказывала приехавшая туда Светлана Василенко: " Мы росли на вещах твоей мамы".

Вполне возможно среди них была и та, что нынче называется Виктория Платова.

Нормально - человека нет. Он где-то, далеко за морем. Хороший псевдоним плохо лежит - отчего не взять?

Вообщем, маме нужно было отступать обратно в Беломлинские, но "Писательницей Беломлинской" в этот момент неожиданно сделалась я - ее дочь. Да еще и с некоторым успехом в Средствах Массовой Информации. У моей книги, якобы просвещающей простой постсоветский народ насчет садо-мазы, была рекламная компания, то, что называется "шумиха в прессе" - много-много рецензий.

Теперь Писательница Беломлинская - это я.

Мамина книжка вышла в гробовой тишине. Для критиков мамы по прежнему нет. Тем не менее, в гробовой тишине - весь тираж был раскуплен и прочитан.

И этого маленького тиража конешно же не хватает. Потому что мамин голос - пронзительный, трагический и никогда не фальшивый, он нужен. Такая проза - настоящая - никогда не выходит из моды.

Нужен еще тираж и нужно печатать другие мамины книги. Но то, московское издательство развалилось - очередная мамина везучесть.

Недавно я, Писательница Беломлинская, собрала мамину мемуарную прозу, ее уникальные воспоминания о Бродском, Довлатове, Нагибине, Галиче. Я придумала такую книгу "Семейный альбом" - мамина мемуарная проза, и наши с отцом рисунки, портреты этих людей, сделанные с натуры. В "Амфоре" и в "Лимбусе" мне сказали, что с такой вот, мемуарной идеей надо идти в издательство "Х". Я пришла, отдала все это некоей блеклой тетке, и через некоторое время получила ответ: " Мы не можем печатать эту прозу по этическим соображениям".

Круг замкнулся.

"Что может написать эта красивая обеспеченная мужем дамочка?"

Оказывается там, в американской деревне, моя мама, перевалившая за шестьдесят, так и не ставшая дамочкой, так и не состарившаяся, по-прежнему удивительно красивая, моя мама - бывший работник склада, моя мама - не принятая в писательницы, написала нечто, оскорбляющее "этические соображения" - очередной литературной начальницы.

Мама написала о мальчишке, которому изменила невеста, он мечется, режет вены, его успокаивают, утешают… Мама не виновата, что мальчишка этот - Иосиф Бродский - нобелевский лауреат. Это тоже не переделать, тот факт что мой дед и отец Иосифа работали вместе в "Вечорке", дружили.

И мама с мальчиком Осей - дружили с семнадцати лет.

Лит-начальница оскорблена в своих лучших "этических соображениях".

А на самом деле… Особенно учитывая, что мы - армяне… То есть "…я близ Кавказа рождена…" и дальше что-то про кинжал…

Да к черту Кавказ, и без Кавказа каждому ясно, что мою маму оскорбили, причем совершенно осознано.

Многое меняется вокруг, но что-то остается неизменным. Например, вот такие Церберы-Капо, стоящие на страже. Они по-прежнему стараются отгородить читателя от неугодных, неудобных им голосов. Не своих. Никому она не своя - моя мама.

Я тоже никому не своя. Мне вот выпала такая удача: мой голос, как джина, выпустил из бутылки Павел Васильич Крусанов. Мне была заказана рыночно-скандальная книга о садо-мазе. Но когда я принесла показать первые 70 страниц, Павел Васильич прочитал их, он ведь не сумасшедший, он отлично понял, что к садо-мазе все это не имеет никакого отношения, но все равно сказал, чтобы я писала дальше. И книга случилась - она есть. Там, в "Амфоре" вышла целая серия вот таких - неудобных голосов - портрет поколения. Мы - везучие, на нашем пути попался Пал Васильич. До встречи с ним я вообще то называлась "художница". Или, на худой конец, "поющая поэтесса". Он - создатель этого монстра, этого голема под названием Писательница Беломлинская. Я до сих пор вздрагиваю, слыша это словосочетание применительно к себе.

Я не хочу этим быть. Я не могу этим быть в мире, из которого исключили прозу моей матери.

В какой-то момент из меня еще хотели сделать литературного критика. В журналах я рассказываю всякие истории и притчи, болтаю о том, о сем, иногда и книгах. Был момент, когда передо мной открылась эта светлая дорога - туда, в Литературные Капо. Это еще и круче, чем в Писательницы. Сразу в Разводящие-Надзирающие.

Вот оно - Золотое Крыльцо.

Царь, Царевич, Король, Королевич, Сапожник, Портной - кто ты,будешь такой?

Я буду -Никто. Вослед за Цветаевой хочется сказать:

"На твой безумный мир, ответ один - отказ".

Я лучше буду - Голем, Джин, Привидение. Я полечу на метле, а другой метлой буду колотить по головам всех, кто не дает чистому и честному голосу моей мамы прорваться к читателю, всех,кто за эти годы обидел и оскорбил ее - пренебрежением.

Я принесу маме связку вражеских скальпов. А потом мы с мамой уйдем в партизаны.
В леса Большой Паутины.

Я долгие годы всеми силами откладывала создание собственного сайта. От лени и отсутствия денег.

Но после этого последнего "этически сообразительного" отказа, поняла - отступать дальше некуда.

 

За нами Русская Литература.

Видишь, мама, Гоголь протягивает тебе свою Шинель.

Вот он - наш главный дом - Шинель.

Из Шинели, все мы - из Шинели…

Не плачь мама, бедная девушка.

Возьми шинель - пошли домой.

Построим себе сайт-шалаш в Большой Паутине.

Крыльцо у нас будет не золотое - простое.

Вход - свободный.

 

2005 Питер